Katze_North
Лихорадит душу, я обиды не прощаю.
Название: Догонялки
Автор: DreamTheCyanide (Katze_North)
Бета: всё сама, за исключением пары пинков со стороны
Фандом: ориджинал
Категория: джен
Жанр: мистика
Рейтинг: G
Комментарий: частично запись сна, частично додумки спросонок. Если вдруг проглянет сходство с чужими персонажами - оно намеренно, все вопросы к моему подсознанию.

Двое преследуют беглеца. Без дороги, по проплешинам жухлой травы и белым костям не стаявшего снега. Ночью под утро, когда все спят, наслаждаясь беспокойными снами и краткими минутами покоя. До первых шумных вздохов городов и побудок нового дня. В последнем повелительном блеске яркого глаза луны.
Догнать беглеца – дело не только чести, но и жизни. Для этих двоих, не для остальных преследователей. Только им обещали жизнь в обмен на свободу злополучного бродяги. Жизнь без решёток и усмиряющих ремней. Без белой штукатурки давящих теснотой стен. Без опытов и напрасных стараний понять их природу. Догоните – сказали им. Возьмите след, схватите такого же несчастного, не похожего на нормальных людей. Ему не видать воли, но вы её получите.
Они не слишком верили в обещания, но что им было терять? О моральной стороне предательства своего собрата лучше не думать, да и не осталось времени. Разве можно унизиться больше после всего, через что уже пришлось пройти?
Может, и правда отпустят… Тогда они смогут замолить свои грехи перед каждым, кого успели обидеть в своей странной жизни. И перед этим беднягой, которым жертвуют сейчас. Только бы оказаться на свободе. Хоть глоток её снова, прежде чем…
Одному из двоих неотступно кажется: стоит выйти на волю – и обязательно случится непоправимое. Им позволят вдохнуть вольный воздух, и жизнь тут же завершится. Он уверен: ему подобных обычные не выпустят из своей хватки. Слишком страшно будет выпускать неведомое.
Второй не думает, кажется, ни о чём. Первый знает его недолго и только мельком, но ему кажется, второй вовсе ни о чём не думает. Он не глуп – напротив, слишком умён для него, не говоря уж об обычных. Он просто беспечен. Точно не выживет на воле, не сумеет смешаться с толпой, а ведь отличаться смерти подобно. И всё же второй хочет вернуться. Туда, где его травили, как он травит сейчас несчастного, решившегося на побег. Лишь бы не выть от ментальной боли среди голых стен.
Неверно. Второй не воет, не умеет выть, хотя ему, верно, очень хочется. Но он бегает на двух лапах, будто человек, ему не положено выть. Даже когда луна ещё светит ослепительно ярко, хотя близится утро.
Первый мчится впереди на всех четверых. Ночное светило серебрит шерсть на мохнатом боку. Ему хочется думать, что виной тому лишь неверный свет луны, а не ранняя седина, но он умеет смотреть в зеркало. Лучше бы не умел.
Клетка состарила его неотвратимо. Он совсем не такой умный, как второй, для него несвобода не стала пыткой изоляции. Но один взгляд на решётки заставляет его корчиться в бессильной ярости, биться о прутья и бросаться вперёд в глупых попытках грызть железо. В эти минуты он знает одно: зверь не должен быть заперт в клетку!
Раз позволил себя запереть – выходит, и не зверь вовсе. Комнатная болонка.
Жгучий стыд заставляет его бежать быстрее. Жаль второго, но зверь должен настичь беглеца раньше. Никто не обещал отпустить обоих. Догнать и схватить первым. Крепко держать, пока не подоспеет подмога, ведь никто не говорил, нужно ли несчастного убить. И хорошо… Хоть смерти не будет на их совести.
Второй тоже бегает быстро, странно быстро для двуногого, но зверь всё время остаётся на полкорпуса впереди. Он добежит первым. Прости, двуногий.
Вдруг зверь вскрикивает, как человек, и сбивается с хода. Как человек?.. Но он ведь и есть человек! И он ощутил внезапную боль.
Задняя лапа! Ну отчего так получилось?! Боль заставляет вскрикнуть снова, вгрызаясь с новой силой при попытке сделать шаг. Неужели зверь позволил своему телу настолько ослабнуть, что оно не вынесло небольшой пробежки? Когда он стал настолько… человеком? И сможет ли охотиться теперь, если его всё же выпустят?
Его должны выпустить! Зверь снова рвётся вперёд, стараясь заставить себя забыть о боли в подвёрнутой конечности. Догнать. Схватить. Вырваться на свободу, пожалуйста, он должен! Ведь он бежит быстрей!
Нет, он бежал быстрей. А теперь неумолимо отстаёт, ведь ему приходится поджимать лапу, и далеко ли уковыляешь на троих? Он с ужасом понимает: второй вырывается вперёд. Самое сердце пронзает укол неожиданной ненависти к товарищу по несчастью. Нет! Почему! Не может быть! Он должен был стать первым!
Длинноногий соперник стремится вперёд всё так же уверенно. Уж он-то достигнет цели. Зверь напрягает все силы, лишь бы поспеть за ним. Он должен хотя бы увидеть, что произойдёт. Хоть одним глазком взглянуть на вновь ускользающую от него свободу!
Он вздрагивает и едва не останавливается. Нечаянно наступает на больную лапу и взвизгивает от боли и несправедливости. Нет, неправда, ему только кажется!
Понимание приходит столь же внезапно и болезненно, как и физическая травма. Второй поддаётся! Замедляет бег, будто дожидаясь зверя, но тот до конца не может поверить. И тогда, в подтверждение его догадки, двуногий почти переходит на шаг и оглядывается!
Новое унижение куда страшнее, чем собственная беспомощность. Зачем второй поддаётся?! И он ещё смеет притворяться, будто сожалеет о неудаче зверя?!
Зачем подвергает опасности собственную цель?!
Беги! Беги, тот, кого мы преследуем, ждать не станет! Беги, или оба останемся ни с чем! Каждый со своей болью в белых стенах.
Напрягая все силы, зверь пытается обогнать своего противника. Показать: он не сдался. Сказать гению-безумцу: даже если я сдамся, ты должен завершить начатое.
Я не могу говорить в зверином облике! Неужели ты меня не понимаешь?!
Второй снова переходит на бег и обгоняет зверя раз, другой. По бездорожью оба достигают оживлённой трассы. По ту сторону тоже есть след, зверь безошибочно чует запах беглеца, которого они стремятся догнать. Ему совсем невмоготу бежать, но на последний рывок сил хватит. Он не позволит оглядывающемуся на него двуногому посмеяться над ним. И тот, третий – он не уйдёт, не должен уйти!
Оборотень не любит машины. Только не в своей настоящей форме, в человеческой с их присутствием приходится мириться. Эти железные штуки, двигаются, воняют и издают резкие звуки, но не живые, и несоответствие раздражает. Человеческая часть его сознания знает: опасаться машин глупо.
Если не делать глупости, которую собираются сделать они.
Двуногий тоже останавливается в растерянности. Железные колымаги снуют по шоссе слишком быстро, с рёвом и воем сигналов. Кто скажет, остановятся ли они, пропуская, или на сей раз найдётся лихач, который подумает: я в своём праве? Вышел на дорогу, где охотятся железные звери – будь добр, становись добычей.
Зверь чувствует: его решимость тает с каждой секундой, и бросается вперёд, не думая. Он сильный, он сам справится и догонит беглеца, пока двуногий будет беспомощно топтаться на месте по эту сторону!
Зверь кидается через шоссе, проныривает между скрежещущими тормозами машинами… Последнее, что он видит – приближающийся слепящий свет фар – и страшный удар подбрасывает его в воздух.

Зверь приходит в себя и видит белые стены. Неужели там, по ту сторону, всё по-прежнему будет белым и… несвободным?..
Отметая глупые человеческие мысли о гипотетической «той стороне», он понимает, что остался жив. Если только происходящее называется «жив». Если дикую боль во всём теле считать за основной признак наличия жизни.
Зверь пытается пошевелить своим человеческим телом и чувствует: он не может двинуть и мускулом. Он изранен и искалечен. Возможно, после краткого возвращения к сознанию жизнь всё же завершится. Как ни протестует против новой мысли звериное естество, но человеческий разум снова берёт своё.
Уж лучше пусть всё закончится быстро. Только бы не остаться калекой. Настоящий зверь никогда бы такого не подумал.
В поле зрения входит человек в белом халате, и зверь инстинктивно съёживается, пытаясь отстраниться. По гладкой человеческой щеке невольно стекает капля влаги, и он ненавидит своё тело за слабость.
Оборотень знает: он не может продолжать погоню, слишком измучен и слаб и, возможно, умирает. Но всё же настаивает, чтобы его отпустили. Лишь бы освободиться от унизительных пут, которые вновь чувствует каждым клочком уцелевшей кожи. Пусть он сделает один шаг и умрёт на месте.
Врач устало пытается воззвать к здравому смыслу, но скоро выходит из терпения и обещает препоручить строптивого пациента заботам своей коллеги. Зверь бросает единственный взгляд на второго врача и замирает от страха. Нет, только не она, пожалуйста. Правда, в тот раз женщина спасала ему жизнь: нечего было питаться только человеческой едой – но зверю до сих пор иной раз мерещится боль в тонком шраме на правом боку. На оборотней плохо действует наркоз.
Вздрагивая от испуга и боли, зверь сжимается в путах. И вдруг слышит откуда-то сбоку глубокий, чуть хрипловатый после быстрого бега голос:
- Освободите его, доктор. Прошу вас.
Врач устало смотрит в ту сторону:
- Ты же знаешь, оставлять его без фиксации опасно. Ему в любом случае будет больно, но если он станет вертеться – сделает только хуже.
- Он не будет вертеться, ведь правда? – вторая часть фразы адресована не врачу. Говорящий наконец входит в поле зрения безуспешно старавшегося вывернуть голову и посмотреть зверя. Высокий, худощавый, с лицом, будто выточенным из слоновой кости. Льдинки глаз из-под спутанных ветром чёрных кудрей колют вопросительно.
Зверь раскрывает глаза шире от удивления. Откуда он здесь, этот настырный второй? Чем закончилась погоня? И почему человек за него заступается?
- Ты догнал его? – зверь действительно хочет знать. Хочет быть уверен, что хотя бы один из них выйдет отсюда. Пусть не он. Думать о других в сложившейся ситуации странно. А ведь в жизни, которую зверь давно привык называть «прошлой», забота была естественным чувством.
Человек – молодой человек со всезнающим взглядом – качает головой и поджимает губы. Почему?! Ведь он мог догнать беглеца! Быть может, пока не поздно…
Второй сразу догадывается, что у него на уме, и качает головой снова, взглядом говоря: бежать больше никуда не нужно, беглец пойман без их участия.
Как же так…
- Он вытащил тебя, тебе мало? – устало спрашивает доктор, подходя к нему.
Зверь облизывает пересохшие губы, беспокойно следя за раскладывающим свои инструменты врачом. Он чувствует сотни иголок, впивающиеся в спину при каждом рваном вдохе: похоже, его нашпиговало осколками. Он знает: врач собирается вытащить эти осколки, вырвать каждую отдельную иголочку по живому, с минимальной возможной анестезией. Потому его и привязали в неудобной позе на боку. И накрепко.
Ноги он чувствует плохо. Возможно, повреждён позвоночник или важные нервы. В любом случае его ожидает неминуемая пытка, и он заранее предчувствует, как будет рваться из ремней, по-звериному воя от боли.
Второй подходит совсем близко и останавливается над ним, глядя в замутнённые мукой и страхом тёмные глаза. Тонкими пальцами гладит зверя по тронутому сединой виску, и тот дёргает головой, инстинктивно не позволяя себя касаться, хотя и не боится странного человека. Впервые не боится человека. Правда, человек тоже один из других – но это очень слабый аргумент.
- Ты ведь не станешь сопротивляться, если тебя развяжут?
Ещё как станет. Правда, тело не слушается, но разрешать безвозбранно себя пытать зверь не собирается. Пускай пытка предусмотрена для его же блага.
Ледяные глаза на мгновение перестают резать, словно ножи, и становятся мягче. Молодой человек просит взглядом: не нужно.
- Пожалуйста, доктор, освободите его.
Он помогает ослабить ремни и, присев на корточки перед кушеткой, одной рукой берёт ладони зверя, а другую мягко кладёт ему на плечо.
- Держись за меня, хорошо? – предлагает он, ни словом не выдавая намерения держать зверя в ответ. Оно и без слов очевидно.
Он осторожно, но цепко придерживает зверя, пока у того из спины вычищают осколки стекла и частицы асфальта, а тот жалобно скулит, зажмурив глаза и кусая губы. Когда из поясницы извлекают особенно большой осколок, засевший опасно близко к нерву, зверь вцепляется непослушными пальцами в ладонь человека и кричит от боли. И долго потом прижимается лбом к его руке, весь дрожа, пока врач обрабатывает раны и накладывает швы.
Зверь не понимает и не хочет понимать, почему человек ему помогает. Почему тот его спас, хотя он готов был разорвать сопернику глотку в самоубийственном стремлении к свободе. Почему человек с такой заботой заглядывает в его наполненные слезами глаза и гладит пальцами плечо, уговаривая потерпеть.
Зверь готов потерпеть, он почти не чувствует боли, привыкнув к ней. И даже больше: он почти готов смириться с тем, что им обоим теперь вряд ли светит очутиться на свободе. Ведь на свободе он остался бы один.

Конец

@темы: графоманю, ориджинал